Ни один человек на земле не минует момента, когда либо мы кого то теряем, либо близкие люди, которым хочется помочь. Да, все мы смертны, и смерть у каждого – своя. И неважно, умирает человек от старости или от болезни, на поле брани или от несчастного случая, – для родных эта потеря является огромным горем, которое надо пережить. А как его пережить? Как начать жить дальше?

Психолог и философ Виктор Франкл писал: «То, что нельзя изменить, можно пережить. И в этом переживании обрести новый смысл. Переживая эту боль, мы не забываем утрату, но учимся нести ее с собой как часть истории своей…»

Историями любви и смерти поделились наши героини, потерявшие мужей (один умер от тяжелой болезни, другой погиб в бою). Мы очень благодарны, что они сумели открыть свои сердца, которые еще болят, но женщины как могут пытаются продолжить свою жизнь без любимых.

Елена Вологодская потеряла мужа в ноябре 2023 года, но боль утраты не покидает женщину до сих пор. Вот ее история.

– Мы с Максимом – русские, хотя оба родились в Киргизии. Его отец пошел вверх по служебной лестнице, и его перевели в г. Ангарск Иркутской области. Однажды Максим приехал в гости к брату, там мы и познакомились, начали встречаться. Лет через пять его мама предложила переехать на Бор – тогда в Киргизии начались волнения. И мы уехали, купили здесь жилье.

С супругом прошли все: огонь, воду и медные трубы! Пережили пожар: наш дом в Большом Пикине полностью сгорел. Но рук не опустили – построили новый. В 2016 году родилась дочь. Мы отвели ребенка в детсад, потом в школу, в первый класс... А через две недели после Дня знаний у мужа обнаружили рак легких. У него заболел бок, сделали внеплановую флюорографию и обнаружили опухоль размером с кирпич. Что этому поспособствовало? Муж курил, перенес коронавирус в легкой форме. «Факторов много»,– сказал врач.

...Мужа положили в больницу. И с 30 сентября 2023 года началась наша борьба за жизнь…

На Бору тогда не было торакальных специалистов (занимающихся хирургическим лечением заболеваний и травм органов грудной клетки). Но надо отдать должное реанимационной терапии: они его вытащили! Меня пускали в реанимацию два раза в день. Потом мужа перевезли в нижегородскую больницу, и туда ездила два-три раза в день. Я работала в магазине, о моей ситуации знали. Директор, Елена Ильинична Ким, – прекрасная женщина, когда надо, всегда меня отпускала. Муж трудился на «Гидромаше» водителем автопогрузчика. Его начальник давал мне транспорт, чтобы ездить к мужу в больницу.

Сначала Максим был в сознании, потом пошли изменения. Врач разводил руками: «Четвертая стадия…» 15 ноября был врачебный консилиум, на котором у мужа признали карциному 4 й стадии и выписали домой со статусом «паллиативный больной»… Считаные часы он побыл дома. Затем его забрали в больницу, в реанимацию.

Когда человеку не хватает кислорода, у него очень красивые, затуманенные глаза – я теперь об этом знаю! Глаза у мужа были карие, а стали сине-голубые…

Из реанимации супруга перевели в паллиативное отделение. Я смотрела на него и постоянно ревела, конечно, не при нем, а в сторонке. В последний раз мы увиделись 17 ноября, я приезжала с утра и после обеда. Нянечка увидела, что я не понимаю, как кормить человека через зонд. Говорит: «Успокойся, отдохни, выспись. Я его сегодня покормлю, а завтра приготовь домашний бульон». На следующий день приехала, а он уже умер…

В больнице я не заревела, сдержалась, а заорала на улице. Так, что весь Военный содрогнулся! Я этого не помню, друзья рассказали.

Сколько стоят похороны, все знают, но поселок наш очень дружный, друзей у нас, оказывается, много. Мы ведь только отметили 50 летие мужа, я ему сюрприз через одноклассников делала – собирала видеофильм. Он там так эпично станцевал, показывая на небо, словно прощался…

Если бы вы спросили: «Прожила бы ты еще такую жизнь?» – ответила бы: «Прожила!» Все было – и обиды, и ссоры. Бывало, и выпивал. Но дружные мы были очень! Он поддерживал меня. Пять лет назад я осталась почти без ног, муж взял кредит, и мне сделали две операции по замене тазобедренных суставов. Максим носил меня на руках, одевал, обувал, мыл. Мы любили друг друга.

Когда его не стало, я сильно заболела. Пока Максим лежал в больнице, на себя наплевала. Давление 190 на 120, я с этим давлением жила постоянно. Ну кружится голова, подташнивает от усталости... А после похорон испугалась: дома не могу встать и не могу лечь – голова кружится. Дождалась ночью, когда дочь уснет, и вызвала скорую. Врачи определили «синдром качелей» (когда давление резко падает и резко поднимается). Стала гипертоником, теперь на таблетках.

После смерти мужа осталась машина. Сдала на права. Сейчас я мобильна, могу дочь в секции отвезти.

Углубилась в работу, отдаю все силы ребенку. Папа ей обещал съездить в Москву. Саша окончила 1 й класс, и мы провели две прекрасные недели в столице – исполнили Сашину с папой мечту.

Время не лечит, оно лишь притупляет боль. Я кольцо то обручальное сняла только два месяца назад. Рядом правильные люди – друзья с моей и его стороны. Предлагают помощь, но стараюсь все делать сама. Все, что не убивает, делает нас сильнее! Как бы там ни было, поревела, встала, задрала голову – и пошла дальше!

Люди живы, пока мы о них помним. Понимаю, что душу себе рву! Но мне нравится вспоминать...

У Екатерины Власовой муж погиб на СВО, но она до сих пор в это не верит.

– С Олегом мы познакомились на детской площадке, когда я гуляла с ребенком. Начали дружить, потом жить вместе. Он человек светлый, веселый, занимался строительством, увлекался рыбалкой, охотой. В Белкине купили недостроенный дом, достраивали. Потом переехали. Планов у мужа было громадье! Хотел поставить второй этаж, мы сделали пристрой, но обустроить дом не успели. Сейчас я наш дом уже довела до завершения…

Муж работал в «Водоканале». Как только началась СВО, заговорил, что и ему нельзя в стороне остаться. Я возмущалась, мол, у тебя четверо детей (младшему на тот момент было три года).

Тайком прошел медкомиссию. Я не знала до последнего, пока не показал документ – контракт подписан! У меня было две недели, чтобы взять на работе отпуск и собрать Олега в дальний путь. Муж ушел 27 ноября 2023 года, а 28 февраля 2024 года его не стало. Сообщили об этом в марте…

Мы общались с мужем по видеосвязи, все сообщения и фотографии, присланные им, храню. Он служил в Луганской области в звании старшего сержанта. Занимался эвакуацией населения и раненых. Последний раз выходил на связь 22 февраля. Но его еще в середине февраля перевели в штурмовой отряд. А 23 февраля им дали сложное задание…

11 марта на работе раздался звонок. Неизвестный номер. Но я узнала голос военкома: «Уважаемая Екатерина Львовна…» Сразу все поняла.

В военкомате дали похоронку. Дальше все как в кино – не может этого быть, это не он! Настояла на том, чтобы сделали вскрытие гроба, когда тело привезли. Мне передали паспорт. Не отдали ни жетон, ни воинский билет, ни православный крест – никакой личной вещи. Знаю, что у него в нагрудном кармане была наша фотография. Говорю: «Нет! Точно не он!»

Поэтому в доме стоят фотографии мужа, и на них нет черных лент. И за упокой записочки в церкви не пишу. Я надеюсь и жду!..

Дети тяжело восприняли сообщение о смерти отца, особенно старший, Саша. Сейчас он поутих, успокоился. А маленький, Ярослав, до сих пор спрашивает: «Папа звонит?» Василиса старается обходить эту тему стороной. Старшая, Катя, – не его дочь, но он растил ее с семи лет, и она тоже очень переживала. Дети видят, что мне тяжело... Единственное, что меня отвлекает, – занимаюсь помощью бойцам за ленточкой в память о муже…

Надо верить до последнего! Сколько случаев даже после Великой Отечественной, что через годы люди возвращались!

Время лечит, а сейчас все еще для меня свежо. Перечитываю его сообщения, пересматриваю фотографии, вспоминаю наши счастливые дни. Учусь жить дальше. Занимаюсь домом, огородом – у нас большущие теплицы. За детьми нужен глаз да глаз. Раньше мама помогала, теперь я одна осталась, поэтому из за детей и с работы (была помощником воспитателя в детском саду) ушла. Нас содержит государство. Министерство обороны платит неплохие деньги – 27 тысяч рублей на каждого ребенка. Выплату за мужа я получила…

Мемориальную доску в честь моего погибшего мужа открыли на школе, где он учился, – в Октябрьском. А я установила доску за свой счет на нашем доме. Односельчане помнят моего Олега. Дом наш стоит рядом с церковью, на горе, люди проходят мимо – крестятся, поминают его добрым словом, но я до сих пор не могу осознать, что его нет в живых…

* * *

Елена Вологодская: «У нас с мужем были замечательные отношения, и до сих пор в мыслях я его не отпускаю. Мне кажется, что дома кто то есть, я слышу щелчок зажигалки, муж часто снится. Хожу в церковь, разговариваю с батюшкой. Еще на похоронах он сказал, чтобы я не ходила на кладбище ежедневно, как некоторые ходят: это ни ему, ни мне не даст покоя».

* * *

Екатерина Власова: «Решила так: время лечит, а сейчас все еще для меня свежо. Когда перечитываю его сообщения, пересматриваю фотографии, вспоминаю наши счастливые дни с ним.

Учусь жить дальше...

Единственное, что меня отвлекает, – занимаюсь помощью бойцам за ленточкой в память
о муже».

* * *

Что такое горе с точки зрения психологии? Надо ли растворяться в этом состоянии, или стоит отчаянно с ним бороться? Как начать жить дальше? На эти и другие вопросы дает ответы психолог Светлана Яворовская.

– Горе – это нормальная реакция в ответ на утрату. Понятие «работа горя» изобретено Фрейдом в начале прошлого века. Это было описано как комплекс процессов, когда человек постепенно освобождается от эмоциональной привязанности к ушедшему и учится жить в новой реальности. Это и есть работа горя. Не надо пытаться избежать этой боли. Многие начинают придумывать себе чрезмерную занятость, уходят в деструктивное поведение или просто отрицают, что им действительно больно, – это так называемое замороженное горе. Оно страшно тем, что возникнет отсроченная реакция (ведь горе никуда не делось) и появятся тревожные расстройства, соматические заболевания. Поэтому горе нужно прожить, для того чтобы восстановить свою способность жить в новой реальности.

У нас на Руси были обряды, которые тянулись тысячелетиями, когда специально обученные женщины (плакальщицы) помогали родным и близким усопшего, таким образом выражая скорбь и помогая им тоже присоединиться к этому действу.

Были поминальные дни – 3 й, 9 й, 40 й, полгода и год, когда собирали близких людей, чтобы в этой общности переживать горе. Носили темные одежды, женщины – темные платки. На год отменяли свадьбы и праздники. Эти ритуалы помогали структурировать горе и идти дальше.

Моделей проживания горя много. На слуху у нас классическая модель Элизабет Кюблер-Росс, где 5 стадий:

• отрицание, когда мы не верим в смерть близкого человека;

• гнев, когда мы злимся на себя, на умершего, на Бога – на всех вокруг;

• торг («Все отдам, а вдруг вернется»);

• депрессивное состояние, глубокая печаль;

• принятие.

Много вопросов к этой модели. У каждого – свой путь. Линейного развития этой модели нет, она идет по спирали. Человек может пройти все стадии и вернуться на какой то этап, может застрять в гневе, выйти на депрессию и вернуться обратно. Если этапы горевания нарушены, это говорит о том, что человек застрял на определенной стадии и, скорее всего, ему нужна помощь специалиста.

• прошел год, а вы все еще ждете, что сейчас откроется дверь и ушедший появится на пороге;

• многие не могут произнести фразу «он умер»;

• люди избегают всего, что связано со смертью близкого.

Что делать? Нужно вернуться к пропущенной стадии, понять, на каком этапе что то пошло не так.

Горе сейчас не модно. Современное общество его прячет. У нас культ продуктивности: «Не грусти, действуй! У тебя в субботу похороны, а в понедельник ты выйдешь на работу! Держись! Все будет хорошо!» И люди боятся стать «неудобными» в этом обществе, поэтому горе прячут в себе.

Все мы живем в соцсетях, там идеальные тела, путешествия, мотивация – как все прекрасно! Горе туда тоже никак не вписывается.

Раньше люди умирали дома, сейчас в 80 % случаев это либо больница, либо хоспис. Похоронное бюро выдает готовое тело в приукрашенном виде. Люди не видят процесс ухода человека своими глазами, поэтому и принять смерть становится гораздо сложнее.

Раньше всей деревней шли прощаться, сейчас детей ограждают от этого, говоря: «Дедушка уехал», и ребенок не может понять, становясь взрослым, что смерть – это часть нашей жизни.

С потерей старинных обрядов мы потеряли право на медленное горевание. Люди не могут даже описать свою боль. Не каждый может сказать: «Мне очень плохо».

Понятно, что мы не вернемся в то время, это и не нужно – мы живем в другой жизни. Нужно создать новые ритуалы, которые будут оптимальны для нашего времени.

• Можно собрать родственников и близких и устроить просмотр фотографий, провести вечер воспоминаний, приготовить любимую еду ушедшего.

• Разрешите себе «некрасивое горе» – можно плакать, кричать, выть – все, чтобы выразить свои эмоции.

Горе можно только отгоревать, по другому никак не получится. Чем свободнее мы позволим себе это горевание, тем быстрее вернемся в жизнь. Она не будет прежней, но она будет новой.

В психологии существуют разные техники и методики работы с горем. Быстро эту ситуацию исправить невозможно, надо дать себе время.

Среднестатистически гореванию отводится 1 год, кому то нужно больше, кому то меньше. Кто то три года будет выходить из этого состояния, но тут ключевое слово – «выходить».

• Важно говорить о своей потере. Горе надо облечь в слова: рассказывать истории об этом человеке, вспоминать все хорошее, связанное с ним.

• Обязательно создать какие то ритуалы. Если не было возможности попрощаться, можно написать ушедшему письмо, а затем сжечь его, чтобы зафиналить момент прощания.

• Православные люди зажигают лампаду перед иконами каждый день. Можно взять эту традицию на вооружение, показывая: «Я тебя помню!».

• Горе всегда телесно, поэтому, как только появятся какие то силы, надо позаботиться о своем теле: медленные прогулки, вода, еда, сон, так как человек в горе об этом забывает.

• Найти группу поддержки. Раньше это была община, семья. Сегодня нам интернет в помощь: можно найти группу людей, попавших в подобную ситуацию, и там об этом поговорить.

• подавлять эмоции, говоря: «Я буду сильным, не буду плакать»;

• заглушать боль алкоголем, транквилизаторами;

• изолироваться, отказываться от помощи, которую предлагают;

• предпринимать какие-то важные решений в этот период, так как можно наделать ошибок;

• сравнивать свое горе с другим, так как боль каждого человека уникальна.

• если прошло больше года, а стадия острого горя не отпустила;

• появились суицидальные мысли;

• когда человек полностью отказывается от контактов, изолируется, перестает сам себя обслуживать (покупать себе еду, готовить, мыться и пр.);

• когда началась соматика (бессонница, панические атаки, боль во всем теле без особой причины).

* * *

Горе – это не тупик, а дорога, по которой нужно пройти, чтобы снова ощутить вкус жизни. Да, эта дорога кажется бесконечной, иногда хочется свернуть, замкнуться в себе, заглушить боль, сделать вид, что ничего не случилось, но правда в том, что горевание – это процесс исцеления. Острая стадия должна перейти в светлую грусть – это и будет свидетельствовать о том, что работа горя прошла правильно.