Эта полоса собрана из материалов, которые были опубликованы в газете «БОРинфо+ТВ» 16+ в 2005 году. Тогда страна праздновала 60 летие со дня Победы в Великой Отечественной войне и на страницах районки, наряду с материалами журналистов, печатались письма читателей и работы наших внештатных авторов, в которых они рассказывали истории жизни своих близких и хороших знакомых, на чью долю пришлись трудные военные годы. За двадцать с лишним лет многое успело измениться: газета не только поменяла свое название, но во многом изменила и формат подачи материалов. К сожалению, ушли из жизни многие наши внештатные авторы и их герои. Сегодня мы хотим вспомнить этих людей и еще раз задуматься, какою ценой завоевана наша Победа.

Это случилось в поселке Старая Торопа Калининской области 10 марта 1920 года. В местную больницу, когда уже начались родовые схватки, привезли молодую женщину. Ее звали Софья Захаровна Зарова. Новорожденную девочку удалось спасти, а вот мать при родах умерла. За ребенком никто не пришел. Тогда малышку передали в Дом ребенка г. Торопец. Назвали девочку в честь матери – Софьей, а фамилию ей дали Беспрозванная.

Когда девочке исполнилось 8 лет, которые она провела в Доме ребенка, объявилась Анна Григорьевна, бабушка по материнской линии, и забрала Соню в свою семью. Был у них дом, хозяйство. А Софье уже пришло время учиться в школе.

Училась девочка в Староторопской семилетней школе. Окончила ее в 1935 году, и после этого бабушка увезла ее в Ленинград. Там она с отличием окончила шестимесячные курсы счетоводов-бухгалтеров. После окончания учебы ее направили работать в Колтушкинское сельпо, что в 40 км от Ленинграда. Именно там с 1937 по 1942 г. работала она счетоводом.

Еще до начала войны, в 1940 г., родилась у Софьи Михайловны дочь. Было все как у всех: муж, дочь, работа, мечты о лучшей жизни. Но жестокая война перевернула судьбы миллионов. И ее тоже. Мужа, Михаила Григорьевича Майорова, забрали на фронт, а в октябре 1941 го он погиб в боях на Невской Дубравке под Ленинградом…

Блокада началась осенью 1941 г. и длилась ровно 900 дней и ночей. С. М. Беспрозванная с годовалой дочкой жила в это время в академгородке Колтушки. Во время блокады жить было нечем. Давали всего 125 граммов хлеба. Хлеб был как глина и застревал в горле. Да и эти крохи нередко прямо при получении отбирали более сильные, вырывая их из рук. Не было воды и дров… В феврале 1942 г. от голода умерла дочка Людмила, прожив на свете всего 1 год и 8 месяцев. Похоронила мать дочку в общей могиле – большой траншее. В Ленинграде и его окрестностях свирепствовали в то время эпидемия брюшного тифа, голод и смерть. В феврале 1942 г. из Ленинграда начали вывозить детей и женщин по ледовой дороге через Ладогу.

Софья Михайловна с болью в сердце вспоминает все пережитое тогда: «Собрали женщин – человек 150 – у Борисовой гривы, посадили на полуторки и повезли по Ладожскому озеру. Это километров 70 на другой берег Ладоги. Было страшно и опасно. Фашистские самолеты часто бомбили «Дорогу жизни». Мы ехали в апреле, когда лед ломался. Гибли и люди, и машины».

После эвакуации Софья Михайловна стала трудиться счетоводом в колхозе в Воронежской области. По рекомендации председателя колхоза деревни Малая Романовка уехала она в конце 1942 г. в город Горький.

Попала Софья на Сортировку, работала там комендантом школы ФЗО, где молодежь обучалась на стрелочников и путеобходчиков. Затем трудилась бухгалтером в п. Керженец, в конторе Главснаблеса, кладовщицей в Семеновском леспроме, весовщицей на станции Осинки. А с 1962 г. жила она в Линде. Много лет работала кладовщицей на продовольственной базе Линдовского сельпо. Отсюда в 1983 г. и ушла на заслуженный отдых.

Сегодня (от ред.: на момент публикации 2005 г.) живет она одна-одинешенька. Нет у нее ни детей, ни родных, ни близких. Ей 85 лет. Но, несмотря на непростую судьбу, сохранила Софья Михайловна интерес к жизни, к людям. У нее много подруг, с которыми она делится воспоминаниями о прожитой жизни…

* * *

Накануне был теплый, ласковый летний день. В 1941 г. я окончила второй класс. Родители собирались отправить меня в пионерский лагерь. Оба они работали на Горьковском автозаводе, дома хозяйничала бабушка.

Рано утром мы мирно спали, не подозревая, что уже идет война. С улицы донеслись крики: «Включайте радио! Война!». Родители побежали на завод, куда стекались толпы рабочих. Уже вели агитацию за увеличение рабочего дня, составлялись списки на бронь. Завод лихорадочно перестраивался: стали поступать изуродованные танки, начался выпуск снарядов и вооружения для фронта...

За пределами Автозавода были огромные поля, между желающими распределили участки, чтобы люди могли посадить картошку. Нас было четверо, и нам дали 40 соток. Первый год был урожайным – мы накопали 38 мешков! После тяжелой работы, полуживые, полуголодные, мы дотемна копали картошку, сбивая руки в кровь. Оставив для себя в погребе необходимое количество картошки на зиму и на посадку, остальное продавали. Мы сажали картошку до тех пор, пока однажды не набрали всего четыре мешка.

Наступило страшное время, когда враг подошел к Москве. Часто «мессеры» прорывались к Горькому и бомбили заводы. Рядом с каждым домом вырыли бомбоубежища, а в бусыгинских домах они находились в подвалах. Мама наказывала мне: «Как только начнется бомбежка, бери сумку с документами, карточками, деньгами и беги в убежище!» Однажды откуда то вынырнул «мессер», я не успела в убежище. Он летал так низко, что чуть не задевал трубы домов. Летал туда-сюда за бегущими людьми. Раз прошелся пулеметной очередью над бегущими: двоих убил, нескольких ранил. Их подхватили и унесли в подъезды. Натешившись, фашист начал бомбить жилые дома, т. к. к заводу его не подпускали зенитки.

Я онемела, когда увидела, как у пятиэтажки напротив отвалился угол. Качался абажур, скрипела повисшая над пропастью кровать, лилась из разрушенных труб вода, падали стулья, вещи. Это была жуткая картина! Но, когда я увидела прижавшегося к тумбочке мальчика лет шести, закричала диким голосом и только показывала на него руками. А туда уже бежали люди спасать ребенка. Фашист, расстреляв бомбы, уже собирался улетать, но грянул залп из зенитки, самолет загорелся и рухнул на трамвайные пути между домами, задев несколько убежищ. Это был такой ужас! Из убежищ вытаскивали раненых, грузили на подоспевшие грузовики и увозили в больницы. Мертвых и фрагменты тел складывали рядами, чтоб родные могли их опознать. За эти часы я как будто стала лет на десять старше. Я так вцепилась в сумку, что бабушка еле оторвала ее у меня... Вскоре появилась мама – на заводе уже знали о случившемся. Она была похожа на мумию – вся в бинтах. Мама схватила меня в охапку, а я кричу: «Где папа? Жив?» Она отвечает: «Жив, только ранен».

Оказывается, бомба попала в РМЦ, где он работал. Он залез под стол: голову спрятал, а в ногу попал осколок. Мама бежала по качающейся висячей лестнице и звала его. Сама была контужена, а голова изранена мелкими осколками, лицо и руки в крови. Она схватила его, перекинула через плечо (откуда только сила взялась?!) и по этой страшной лестнице спустилась вниз. Машины шли переполненные, а другие спешили на выручку в город. На одной ехал какой то начальник. Она встала с папой на плечах перед ним. Начальник орал, велел уйти. Но она рванула дверь, положила папу, вытащив начальника, схватила его за руку – и за собой в цех: «Давай, гад, затаскивай людей в свою машину!» Он безвольно пошел за ней, они вынесли еще 10 человек. И в больницу! Только после этого она прибежала за нами.

Бомбежки продолжались в основном по ночам. Мы видели, как кто то с крыш подавал знаки фонариками, куда бомбить. Но их часто ловили. Нас, маленьких детей, не допускали тушить упавшие на дома и чердаки зажигалки, но мальчишки все равно умудрялись убегать и помогали женщинам сбрасывать их вниз.

И вот после этих страшных бомбежек родители решили отправить нас с бабушкой на ее родину, в село Работки Кстовского района. Жили мы у ее подруги. Дом стоял на горе. Работки делились на Верхние и Нижние. Как только начиналась бомбежка Горького, весь народ высыпал на улицы, все вставали на колени и молились, так как в городе у каждого были дети и внуки. Мы ясно видели, как иногда прожектора брали «мессер» в круг и вели, чтоб расстрелять подальше от жилого района. И когда он загорался, люди обнимались и плакали, проклиная фашистов....