– В онкологическом диспансере было тихо, чисто, бело и страшно. Две женщины в моей палате умирали. Одна пациентка спала сидя, потому что захватившая легкие онкология на поторопившемся закате жизни отняла у нее возможность уходить лежа. Открытые раны страдающим от метастазов больным обрабатывали тут же, в палате, при всех.

Так начала свой рассказ героиня этого материала, она предпочла остаться для читателей неизвестной. Рассказ о жизни среди боли. Смехе сквозь болезнь. О счастье вопреки. Онкологический диспансер даже звучит пугающе. А ведь и там можно радоваться и хохотать до колик в животе. И вернуться к жизни с пониманием ценности в счастье момента. Или уйти достойно, не проваливаясь в почти, казалось бы, неизбежную жалость к себе. Могут ли две недели изменить человека до неузнаваемости? Могут, убеждена моя героиня, если они прошли в онкодиспансере. О рубеже, что подарил новый путь, – рассказ от первого лица:

– На дворе 1989 год. Мне 30 лет, позади вуз, я живу в общежитии, работаю в школе. Серьезная, немногословная дама. Однокашники спустя годы признавались мне: «Ты еще в институте была такой неприступной, что к тебе и обратиться то было страшно». И в эту устоявшуюся мою жизнь просочился узел в щитовидной железе. Вердикт врачей – операция. Так я попала в шестиместную палату онкодиспансера на Щелоковском хуторе в городе Горьком.

Атмосфера меня угнетала. От стресса вдруг начали болеть руки, их словно резали ножом. Пришедший осмотреть меня профессор специфически шутил, я его не понимала. Сказал: «В груди у вас что то, отрежем». Я разревелась, хотя человек спокойный, не рыдающий. Мама успокаивала меня. Я ела потихоньку прописанные врачами таблетки. И наблюдала за людьми.

В палату привезли двух женщин. Люсю, лет 45 ти. Ей уже ранее удалили одну грудь, и она пришла расстаться со второй. И Нину Васильевну. Ее положили на химиотерапию. Химия и сегодня жуткая вещь, а в 89 м после такого лекарства Нину Васильевну ломало нещадно, буквально как наркоманов ломает. Но лишь чуть чуть ее отпускало и удавалось спокойно вдохнуть, она превращалась в хохотушку и веселушку.

Люся была ей под стать. Когда ей удалили грудь, она каждый день требовала с мужа новые мужские рубашк (с ними удобнее были перевязки) и все время смеялась и смешила нас. В тихом диспансере из нашей палаты постоянно звучал оглушающий ржач. Умирающие девчонки умоляли: «Прекратите, у нас животы уже болят! Сколько можно смеяться?!» Испуганные медсестры совали в проем двери лица: «Что случилось?» Приходящий профессор улыбался: «Отстаньте от них».

А потом у нас в палате появилась Мария Васильевна. Интеллигентная, в красивом шелковом халате, профессорская жена и мама двух состоявшихся врачей, они работали в Питере. К Марии Васильевне приехала трепетная дочь, держала маму за ручку. А мама спросила профессора на обходе: «Где у вас протезная мастерская? Я хочу сделать грудь, я же все таки женщина». Марии Васильевне было около 90 лет.

И тут я поняла, что можно рыдать, закрыться, ненавидеть все и всех вокруг. А можно радоваться жизни и находить в ней то, что будет двигать тебя вперед.

Мне сделали операцию. Я благополучно вернулась домой. С благодарностью к врачам и своим соседкам по палате. Две умирающие женщины ушли буквально через неделю после моей выписки. Но я думаю, что, уходя, они вспоминали нашу веселую палату, которая не дала им уйти в страдании и страхе.

Были ли для меня испытанием эти две недели? Конечно. Я видела глаза папы, который носил двухнедельного малыша с онкологией на облучение, пока врачи выхаживали жену после тяжелых родов. Поняла, что человек только сам может поднять себя с колен. Поняла, что надо продолжить свой род, и срочно. Родила сына. А еще я познала в себе то, что лежало где то глубоко внутри и вышло наружу. Сочинения в школе мне всегда давались с трудом. А тут вдруг я стала писать – поняла, как еще можно реализовать свое образование и накопленные знания. Мне всегда была интересна история. И я стала работать по этой теме особенно активно. У меня есть ученики, которым это тоже интересно. И еще я работаю над книгой, продолжая трудиться в школе. Интересно живу. Весело. Иначе.